dpmmax

Вот ещё одна студенческая история. Рассказал мне её друг и коллега, Владислав Юрьевич. Доверяю, говорит, это дорогое сердцу воспоминание твоему перу...тьфу, твоей клавиатуре и текстовому редактору, то бишь. А то кто его знает, как оно в жизни может выйти: вдруг за терабайты моей памяти уже Альцгеймер с Корсаковым банчишко метнули...

Расскажу, за что я получил «отлично» автоматом по биохимии.

Дело было в общежитии. Учились мы тогда на пятом курсе мединститута. Учёба к этому моменту была уже не в тягость, достаточно было исправно посещать занятия и хоть изредка — лекции (соблюдая договорённости и составленный на несколько человек скользящий график), а свободное время посвящать занятиям всякой фигнёй. В теперешнем её понимании, естественно. Ну, а какая же фигня без возлияний? Правильно, никакая.

Вот два моих приятеля, Андрей и Славик, ныне уважаемые специалисты — один в области сосудистой и косметической хирургии, другой по части гинекологии — решили украсить рукава своих кимоно цветами клана Фудзивара, то есть выпить как следует. Затея удалась на все сто. Как гласит народная мудрость,

Если утром хорошо -

Значит, выпил плохо.

Утреннего «плохо» было столько, что хоть на экспорт отправляй. Что обнадёживало, так это наличие некоторого багажа теоретических, по большей части, знаний и обширная аптечка, собранная по принципу: «а нефиг было оставлять на видном месте». Точно помня, что среди прочих жутко полезных для хрупкого студенческого здоровья препаратов точно завалялась ампулка с реланиумом (или феназепамом, история умалчивает), Славик попросил Андрея оказать ему посильное внутривенное воспомоществование.

- Только саму ампулку не выбрасывай, пригодится, чтобы под списание обменять.

Горя непреодолимым стремлением к всеобщему благу и процветанию, Андрюха набрал шприц и влил целебную влагу в измученное экзогенным этанолом тело друга. Прошло несколько минут. Вопреки ожиданию, стремительного улучшения состояния Слава не ощутил. Напротив, пожаловался на какие-то спазмы в низу живота. Плюнув на традиционную медицину вообще и на фармакологию в частности, решили скудных денежных средств не жалеть и поправиться традиционным русским способом. На этот раз эффект был более заметен, а главное — наступил быстрее. Если не считать спазмов в животе.

- Просроченная, что ли, -

гадал Славик. Решили взглянуть на ампулу повнимательнее. Срок годности оказался нормальным, с приличным запасом. Вот только...

- Ну, извини, Слав, я не рассмотрел. Кто ж знал, что у тебя в пакете ещё и окситоцин до кучи окажется!

Долго ещё приятели дразнили Славика злостным окситоцинщиком.

Был у меня в общежитии сосед, Димка. Можно сказать, абориген местного масштаба. Дело в том, что только на моей памяти он второй или третий (может, четвёртый, чем кафедра фармакологии не шутит) раз оставался на третьем курсе. И ведь дело не в природной глупости, отнюдь! По уровню общей осведомлённости и способности держать нос по ветру парню не было равных. Пожалуй, всему причиной была его доброта. Общительный по природе, он собирал вокруг себя большую компанию (справедливости ради надо отметить, что мы с женой там и познакомились), причём люди в ней могли быть самыми разными, включая бывшего десантника-инвалида, радиогения-неудачника, а уж родного брата-медика-студента там всегда было преизрядно. Собирались ближе к вечеру, общались, что-то параллельно готовили на плите на общей кухне, бренчали гитарой, а ближе к часам одиннадцати-двенадцати садились за партию в покер под бутылочку, а то и другую спирта «Роял» (по принципу — что на подработке охраняем, то и пьём) с растворимым кофе и мускатным орехом плюс вода один к одному. Расходились под утро. Тут бы и Диме на занятия пойти, ан нет.

Была в его характере эпилептоидная нотка. Для тех, кто не в курсе, справка: сколько времени нужно человеку в среднем, чтобы описать свою поездку до работы? Я имею в виду не полёт на буровую и не визит на МКС. Я опять-таки имею в виду, что по пути не было аварий, никто не пытался угнать автобус-трамвай-троллейбус в Иран или Турцию. Представили? А эпилептоидному по характеру индивиду на такой рассказ потребуется минут десять, если вам повезёт. Но это ладно, есть такой термин, как вязкость характера. Так вот, вязкий пассажир вообще до работы не доедет. Я имею в виду, в своём рассказе. Так вот, Димке эта черта не позволяла уйти на занятия, оставив комнату неубранной. Это не считая того, что изучение материала для него представляло из себя мучительный, с увязанием в ненужных подробностях процесс, сравнимый с потугами бегемотика непринуждённо порхать с кувшинки на кувшинку.

Однажды нами был поставлен эксперимент с целью подтвердить факт наличия оной особенности. Пока Димка ходил снимать с плиты сковородку с картошкой, мы коварно произвели в его комнате одно действо, которого обычный человек бы не заметил. На полке с книгами стоял резиновый пупс — Айболит, в белом чепчике с красным крестом. У пупса поворачивалась голова. Произведя диагностическую декапитацию, мы эту голову приставили пупсу обратно, но так, чтобы чепчик оказался на месте шеи, а шея — ну, соответственно. Сам Айболит при этом оставался точно в том же месте и под тем же углом, что и до экзекуции. Вся манипуляция заняла не более пяти секунд, и мы расселись по местам, ожидая появления подопытного.

Буквально в первые же секунды Димка стал проявлять признаки беспокойства. Он едва дождался конца трапезы, чтобы начать ревизию комнаты. Не понимая причины своего дискомфорта, но отмечая на грани восприятия, что здесь что-то не так, он барражировал вдоль полок подобно субмарине Дёница в поисках транспортного каравана. Всё было тщетно! Сканирование местности показывало, что все детали интерьера на местах, но подсознание костерило докладчиков и требовало искать виновника алярма. И он нашёл! Окинув нас взглядом, он беззлобно пробормотал: «вот суки...» и, умиротворённый, пошёл мыть посуду.

Предаваясь воспоминаниям студенческой поры, не могу не отметить, что ряд преподавателей, с которыми нам пришлось познакомиться и чьим речам внимать с трепетом и благоговением (светила медицины, небожители!), обладали запоминающимися особенностями своих ярких и неповторимых личностей. Только сейчас, ретроспективно анализируя впечатления тех лет, понимаешь, что некоторые из особенностей были и вовсе психопатологией. Но ведь учили, и как!

Запомнился, и наверняка не только мне, профессор одной из кафедр терапии. Умнейший человек, потрясающе грамотный врач, он, что называется, читал пациента слёту. Однажды, будучи в Соединённых Штатах, он, проведя несколько минут у постели сложнейшего больного, без данных лабораторных анализов и дополнительных исследований, установил правильный диагноз заболевания вплоть до мельчайших подробностей и степени нарушения основных функций! К нему везли больных отовсюду, он решал сложнейшие диагностические задачи...и при этом был со странностями. Такими же яркими, как и его несомненный талант.

Профессор ходил исключительно в генеральской форме. Говорят, что раньше на этой форме красовались соответствующие погоны, но после решительного протеста, заявленного в почти матерной форме официальным письмом со стороны Минобороны, погоны доктора заставили снять. А лампасы остались. Как и фуражка. Был как-то случай: придя по какой-то своей надобности в клиники мединститута, один полковник был вынужден ждать своей очереди. Вышел покурить. Тут-то на сцене и появился профессор, весь в генеральском, без погон, что само по себе оказало прискорбное воздействие на расшатанную штабными учениями и карьерными пертурбациями психику офицера. А когда непонятного ранга, но в лампасах некто подошёл, чеканя шаг и доверительно отрапортовал:

• Товарищ полковник, разрешите доложить, во вверенном мне подразделении за время моего дежурства происшествий нет!, -

бедный вояка чуть не проглотил свой окурок.

Определённо, некие идеи касательно собственной генеральской миссии на передовых рубежах сражения с недугами человечества у профессора присутствовали. Более того, персонал вверенной ему кафедры как-то не спешил своего заведующего разубеждать, поэтому в праздники, особенно 23 февраля, 1 и 9 мая, можно было с лёгким изумлением и тихой радостью (свят-свят, я в этом цирке не участвую!) наблюдать, как персонал кафедры бойким почти строевым шагом следует под сенью красного знамени в сторону ЕГО кабинета, поздравлять дорогого шефа, пламенного борца и прочая, и прочая.

К студентам профессор был суров. Сколько их получило на экзаменах «банан», исходя из собственных, недоступных пониманию обычного смертного критериев оценки знаний — бог весть. Как-то раз он спросил студента:

• Как вы относитесь к песням Аллы Пугачёвой?

• Я её не слушаю, мне некогда, я учёбой занят, -

отвечает тот.

- Как, вы не знаете песен Аллы Борисовны? Вы, человек, получающий всестороннее университетское образование? Это два!

Следующий студент, слышавший диалог, полуает тот же вопрос.

- Ну как же, конечно слушаю и очень люблю творчество этой певицы!

- Как?! У вас, студента-медика, есть время, чтобы ещё чем-то, помимо учёбы? Это два!

К опоздавшим на лекцию студентам отношение было недоверчиво-подозрительное:

- А кто-нибудь ещё знает, почему она опоздала? И что там она прячет в сумочке? Вдруг пистолет или — он делал большие глаза и губы трубочкой — бомба?

Но сами лекции были прекрасны и познавательны, если отвлечься от личности лектора и некоторого своеобразия их подачи. На них выросло не одно поколение врачей. А особенности — ну, какая же легенда без них!

 Общежития Самарского Меда. Ностальгия. Школа жизни. Ужас ещё раз ужас, а также ужоснах родителей, бич деканов и комсомольских бонз. Романтика, романтика, романтика. Все молоды и отчаянно бесшабашны, гормоны бурлят, можно не спать всю ночь, а с утра вприпрыжку бежать на лекции, печень способна утилизировать несколько смертельных доз экзогенного этанола, желудок – переварить горсть гвоздей вкупе с парой привокзальных чебуреков, потенция выше разума, самомнение выше потенции – и всё это в ограниченном объёме пространства.

 Всего общежитий было пять (общаги вечерников и казармы военкафедры не в счёт). Пятое общежитие принадлежало фармфакультету. О-о, это было самое шикарное из общежитий! Комнаты по типу квартир, в каждой (боже мой, какой шик!) своя кухня(!), душ(!!) и туалет(!!!). В-общем, поскольку духу истинной общаги не соответствует, то и говорить не о чем.

 Первое общежитие, стоматологическое – это история Самары. Арцыбуха (поскольку находится на улице имени Арцыбушева). Тюрьма. Не иносказательно, действительно бывшая тюрьма ещё царских времён. В ней есть даже камера, в которой сидел сам Валериан Куйбышев. В эту камеру на моей памяти селили только студентов-отличников. Двери остались те самые (железо, что ему сделается!), только окошки для раздачи пищи да смотровые глазки в них заварили. И ещё одна особенность: потолочное перекрытие не было сплошным. Над коридорами и холлами потолка не было. Все этажи просматривались и простреливались снизу доверху (тюрьма, как-никак), и вдоль всех камер шли металлические мостки с перилами. А поскольку в тюрьме также располагались кафедры химии и биологии, то можно было не только позаглядывать под юбки студенток, бегущих по верхним мосткам, но и плюнуть на голову особенно ненавистного преподавателя с высоты. Однажды во время одного из многочисленных перманентных переездов, студенты упустили холодильник, и он разминулся с профессором на несколько шагов, вызвав у того ничем не обоснованную паранойю: профессор был любимый, холодильник тоже.

 Второе общежитие занимали педиатры. Пятиэтажка из силикатного кирпича, на каждом этаже – ностальгия любого демобилизованного, взлётка, взлётная полоса – коридор через весь этаж. Запомнилось, как педиатры отмечали получение диплома: это были катания в тазиках по ступенькам, а также походы под горн и барабан, с пионерским знаменем, в пионерских же галстуках и пилотках; юбочки, шортики и гольфики прилагаются.

 Но, поскольку ваш покорный слуга был адептом Гриффиндора лечебного факультета, то предмет моей особенной ностальгии – это башни-близнецы, две девятиэтажные свечки красного кирпича, третье и четвёртое общежития. Вся наша студенческая жизнь навсегда прочно спаяна в воспоминаниях и ассоциациях с этими литерами на четыре комнаты плюс один душ плюс один туалет плюс две раковины для умывания, с двумя кухнями на каждый этаж, с холлом между двумя половинами каждого этажа (лично рисовал картину маслом на стене каждого холла на каждом этаже в «четвёрке», за что мне было позволено жить вдвоём с приятелем в трёхместке), с вахтой (один телефон на всю общагу) и ячейками для почты перед ней.

 Каждая осень начиналась с массового заезда. Машины, баулы, мешки, холодильники, телевизоры, МНОГО КАРТОШКИ и баночки-баночки-баночки…Пришибленные родители, пьяные пока только от чувства бескрайней свободы студенты, наставления, заверения, поцелуи на прощанье – и понеслась душа в рай! Ну, по правде сказать, в полной мере свободой наслаждались лишь старшие курсы: у первоклашек первокурсников, напуганных страшилками старожилов, было две основные задачи – не вылететь после первой же сессии (а ведь были и условно зачисленные, так называемые кандидаты, помните таких?) и совладать с условиями общежитейского быта. Первое правило общежития - ум гроссен фамилиен нихьт клювен клац-клац - усваивалось довольно быстро, после первой же сворованной прямо с плиты сковородки с жареной картошкой.  Другие учились по ходу, параллельно с изучением расписания занятий и маршрутов общественного транспорта, что в условиях равномерной диссеминации кафедр и лекционных залов по всему городу было просто необходимо для выживания. Посему первые курсы можно было также отличить по привычке передвигаться большими косяками. Проблема вылета из института сохранялась также и на втором, и на третьем курсах, разве что третьекурсник уже обладал способностью выучить непомерно объёмный материал в неправдоподобно короткие сроки и при этом выкроить время для себя, любимого. А уж с курса четвёртого и далее начиналось полноценная  общежитейская одиссея, исполненная такой степенью познания Дао и, в особенности, у-вэй, что старый добрый Лао-цзы может нервно курить в углу и готовиться записывать урок.

 Зима. Промерзающие холлы, обогреватели в каждой комнате, постоянно летящая проводка, счастливые предусмотрительные обладатели керосинок и примусов, пора инфекций. Наш однокурсник, подхватив особо вредный вирус, решил прибегнуть к народной медицине. Водке с перцем. С чего он взял, что разводить перец в полстакане водки надо до густоты томатного сока, история умалчивает. Ну, кто ж знал, что вода – и холодная, и горячая – в тот день из-за плохонького напора будет доходить лишь до второго этажа! Покинув наш седьмой этаж приличным спринтерским рывком, Лёша нёсся вниз по лестнице, пугая встречных студентов аномально красным цветом лица и феноменально большими навыкате глазами. Кое-кто уверяет, что из ушей у него вырывались струйки пара. Не видели, но спорить не будем. К слову, простудка-то у него прошла…

 С алкоголем дружили. Его пытались победить, ему проигрывали, в поисках его проявляли недюжинную изобретательность – вспомнить только способ избавиться от красителя генцианвиолета в спирте, слитом из спиртовок на кафедре микробиологии. Или от хлоргексидина, добавленного для придания неимоверной горечи в клинической больнице. Лично мною было изготовлено восемьдесят литров вина из чистейшего виноградного сока – подрабатывал грузчиком на плодоовощной базе, и кибир-мудир, на своё горе, разрешил в конце каждого рабочего дня брать домой подпорченного винограда «скольки хочешь, уважаемый». Кто ж ему виноват, что у меня с собой всегда рюкзак был! Так, на всякий случай… Сосед, грузин Ясон, ещё очень просил оставить ему виноградные отжимки: «ты что, из них такая чача получится!» Ну, не знаю, что у него там получилось, но вскоре они загуляли всей своей диаспорой и, будучи приглашён в самый разгар веселья, я должен был признать, что батоно сумел-таки меня удивить. Первый раз видел, чтобы тарелки бились о потолок. А ещё первый (и, смею надеяться, последний) раз видел летку-еньку в исполнении пятерых крупнокалиберных грузинов, с проходом через стоящий посреди комнаты шкаф с выбитыми дверцами и задней стенкой. Как сказал зачинщик междусобойчика, «что-то особенное в чаче на мандаринах, дорогой». Сочетание алкоголя, нерастраченного тестостерона и избытка свободного времени вызывало к жизни подвиги, совершенно невозможные в виде трезвом. Чего стоит одна чугунная лавка (три чугунные опоры, три погонных метра и много, много килограммов веса), умыкнутая спьяну в Ботаническом саду тремя(!) студентами и любовно доставленная ими (пешком, ессно) за несколько километров в «тройку» на седьмой этаж. Что характерно, попытка передвинуть лавку поудобнее с утра удалась только коллективу из шестерых трезвых студентов.

 Как, кстати, они среди ночи убедили вахтёра открыть им дверь – загадка. Наши общаговские вахтёры настолько суровы, что могут смотреть, вздыхая, «Просто Марию», невзирая на выпущенные в атмосферу полбаллона «черёмухи», факт проверенный. Проблема запертых на ночь дверей заставляла вплотную познакомиться с клаймбингом не одного студента. Помню картину раннего утра и остолбеневшую вахтёршу, взирающую на спайдерстьюдента, зависшего на кирпичной кладке на уровне второго этажа, в полушаге от приветливо раскрытого окна. Второй студент в это время втолковывает бабке:

 - Вот видишь, тётя Маша – без пяти минут хирург ползёт. Отличный хирург. Что хошь отрежет!

 Если аварийное восхождение было чем-то привычным и проходило без лишнего шума, то спуск без парашюта за всю историю общаги был один и запомнился надолго. Парня звали Статист. Он уже сдал госы и отрывался вовсю. Собственно, в процессе этого отрыва он и выпал с шестого этажа. На кучу песка. Сильно поломавшись и поотбивав себе всё что можно и нельзя, он на некоторое время исчез из поля зрения. Ходили слухи, что умер. И вот однажды к жене заявляются однокурсники:

 - Ксюх, одолжи сырых яиц!

 - Вам зачем?

 - Не нам, а Статисту. Его выписали, челюсть в шине, водку пить он уже может, а закусывать толком ещё нет. Мы ему будем яйца через трубочку давать, а то окосеет, снова откуда-нибудь выпадет.

На той пьянке ему подарили значок парашютиста третьего класса. Самое интересное началось, когда Статист пришёл за дипломом. Оказалось, что его уже сочли погибшим; в итоге диплом пришлось выписывать заново.

 Строго говоря, падали из окон не только студенты. Была у выпускников такая традиция: всё старое – за борт. Посему граждане сведущие весной под окнами общежития старались не ходить и уж тем паче транспорт свой не ставить. Конец весны – пора летающих холодильников. И телевизоров. И другой бытовой техники. На приехавшую в шесть утра за какой-то девахой бандитскую «бэху», скинули горшок с цветами. Для дамы. Нечего дудеть в такую рань. И из газовика нечего палить по окнам. Самого бы разбудили с бодуна, ещё бы не такое рассказал. На «УАЗ»ик приехавшей к шапочному разбору милиции сбросили быстро свинченный по такому случаю унитаз.

 По утрам можно было слышать мерный шум метлы и звон осколков ему в такт, сопровождающийся беззлобными матерными комментами привыкшего ко всему дворника. О, по утрам, когда бОльшая часть студентов ещё пребывала в анабиозе, можно было ещё и не такое увидеть. Супруга, например, подымаясь по лестнице, как-то видела такую картину: блузка, чуть выше по лестнице – юбка, потом лифчик, потом трусики и, венцом ночной истории, презерватив в конце пути. Порадовалась в душе за парочку.

 Летом вновь съезжались машины, увозя обитателей пустеющих общаг по домам – до следующей осени.